Как
известно, всякая книга имеет собственную атмосферу, погрузившись в которую,
читатель сам решает, насколько сперт воздух и пригодна ли она вообще для
дыхания. При этом каждому подавай свою пропорцию "кислорода" и "углекислого
газа", и там, где один задыхается, другой дышит полной грудью.
Атмосфера
дилогии Вольфганга Фишера — вещная, детальная, зримая; читателя будто вталкивают
в комнату, куда перевезена обстановка из огромной квартиры, и он тычется
от вещи к вещи, с трудом пробираясь в этом завале. К примеру, описывается
гостиная "с двумя высокими окнами, с внутренней стороны зачехленными вишнево-красными
портьерами, с внешней стороны охраняемыми кариатидами из гранита и песчаника,
гостиной, заставленной мебелью в стиле бидемайер, смягченной ненастоящим
персидским ковром, запуганной бехштейновским роялем, который дышит нотами,
время от времени оглашаемой дребезжанием передвигаемого чайного столика
на колесиках, заставленного кофейниками в чехлах из набивной ткани розового
цвета, ореховыми штруделями и пышками, блюдами ветчины...". Тут, пожалуй,
следует остановиться, чтобы поток не захлестнул. Детали быта, уличной жизни
— обрушиваются, как Ниагара, с первых страниц превращаясь в главных героев
книги. Нет, персонажи здесь тоже имеются, только они напоминают то ли теней,
слоняющихся в перенасыщенных мелочами интерьерах, то ли мух, запутавшихся
в паутине подробностей.
Впрочем,
потом систему улавливаешь: порядок (то бишь — "орднунг") здесь все-таки
преобладает над хаосом. Заглянув же на оборотную сторону обложки и прочитав
о том, что автор "был антикваром", начинаешь относиться к тексту с пониманием.
Только антиквар способен столь любовно и бережно возиться с материальным
миром, так смачно, со вкусом и знанием дела его описывать. Реальность Австрии
начала и середины века выставлена здесь на витрину "антикварной лавки",
представая в первую очередь через вещи эпохи, в одном ряду с которыми присутствуют
"Матросик", "Сосед", |
"младенческое
"Я" и другие персонажи. Можно сказать так: Вольфганг Фишер плетет здесь
сеть из подробностей, которой желает поймать "утраченное время" и ее величество
Историю.
Сюжет
в данном случае пересказывать бессмысленно ввиду его отсутствия. Запоминаются
не события, — их тоже кот наплакал, — а знаковые детали, например, газовые
фонари, описанные вначале как предметы уличного интерьера, а затем — как
средство для повешения инакомыслящих. Конечно, запоминаются венские "фаланстеры"
Новая звезда и Новейшая звезда — жилые комплексы для рабочих, построенные
по инициативе социал- демократов (хотя "деталь" в полном смысле слова —
редкий гость в этом произведении, тут следует говорить именно о "подробностях").
Провозглашение Первой республики и Аншлюс показаны здесь без привычной
монументальности, а бегство еврейского семейства в другую страну — как
перемена "австрийских интерьеров" на югославские.
Казалось
бы: что нам эта Гекуба? Нам, жившим вначале в мире "совкового" ширпотреба,
а затем скакнувшим в мир ширпотреба "евростандартного"? У кого-то, конечно,
сохранились еще прабабушкина мебель и всякие оригинальные вещички, но в
целом полноценные ВЕЩИ из жизни улетучиваются, а их место занимают ЗНАКИ
ВЕЩЕЙ, как то: шестисотый "Мерседес", компьютер "Пентиум", безликая офисная
мебель etc. А если эти "нэпманские" знаки да помножить на двухкомнатную
"хрущевку- распашонку" и дощатый домик на шести сотках, то Фишеру тут нечего
будет делать. К тому же нам подавай Дух, понимаешь, его клокотание — как
у Федора Михайловича, например (что любопытно: наблюдая кинопостановки
по Достоевскому, обнаруживаешь "вещность" его мира, а в тексте — слышишь
только горячечные голоса персонажей). Поэтому многие соотечественники,
думается, захлопнут эту книгу, не дочитав и первой части.
Но
кто-то может и не захлопнуть. Кого-то ведь давно достал "безвещный", |
зыбкий,
неустойчивый мир, простирающийся от Кенигсберга (если бы! от Калининграда!)
до мыса Дежнева. И этому "кому-то", возможно, вполне по нраву придутся
бесконечные описательные пассажи Вольфганга Фишера и уютная даже в эпоху
исторических катаклизмов Австрия. Любитель, быть может, оценит и беспрецедентный
ход автора, который словно стесняется определенной меры условности, все
же присутствующей в художественном тексте, и в конце дает подборку фотографий,
список прототипов, реестр "Событий", "Мест действия" и даже подробно объясняет
основной "Стилевой прием". Ну, думаешь, и антиквар! Авторы, как правило,
всячески маскируют приемы, а тут прямо как в торговой лавке, где, так сказать,
показывают товар лицом (и остальными частями тоже).
В
разделе "Стилевой прием", в частности, говорится: "Комнаты, квартиры, дома,
мебель и прочие предметы домашнего обихода являются драматическими и символическими
персонажами событий. Люди сами становятся предметами, которым требуется
себя утверждать рядом с используемыми ими вещами. И как и эти предметы,
они наглядно демонстрируют исторические, политические, социологические
и эстетические движения". В другом же месте можно прочесть не менее программную
установку: "Материя и дух — это великая проблема, увиденная совсем в иной
плоскости... Мировой дух воспаряет из простых вещей, из первичных форм,
восходя циклическими кругами в процессе эволюции на протяжении миллионов
тысячелетий... Мировой дух воспаряет и из розовой праматерии пухового одеяла
кухарки, из занозистых досок пола в комнатах для прислуги, восходит извилистым
кружным путем к лампочке без абажура..."
То
есть, антиквар Вольфганг Георг Фишер вообще-то не так прост, как может
показаться. Увидит ли здесь читатель "воспарение Мирового духа" — не беремся
судить, но законы, поставленные над собою автором, скажем так, внушают
уважение.
|
